Хорошо было за городом. Стояло лето. На полях уже золотилась рожь, овёс зеленел, сено было смётано в стога; по зелёному лугу расхаживал длинноногий аист и болтал по-египетски — этому языку он выучился у своей матери. За полями и лугами тянулись большие леса, а в лесах были глубокие озёра. Да, хорошо было за городом!

Прямо на солнышке лежала старая усадьба, окружённая глубокими канавами с водой; от стен дома до самой воды рос лопух, да такой большой, что маленькие ребятишки могли стоять под самым крупным из его листьев во весь рост. В чаще лопуха было так же глухо и дико, как в самом густом лесу, и вот там-то сидела на яйцах утка. Сидела она уже давно, и ей это порядком надоело. К тому же её редко навещали: другим уткам больше нравилось плавать по канавкам, чем сидеть в лопухе да крякать с нею.

Утка под лопухом, рисунок
Наконец яичные скорлупки затрещали.

— Пип! Пип! — запищало внутри.

Все яичные желтки ожили и высунули головки.

— Кряк! Кряк! — сказала утка.

Утята кое-как выкарабкались из скорлупы и стали озираться кругом, разглядывая зелёные листья лопуха; мать не мешала им — зелёный цвет полезен для глаз.
— Ах, как велик мир! —сказали утята.

Ещё бы. Теперь им было куда просторнее, чем тогда, когда они лежали в своей скорлупе.

— Уж не думаете ли вы, что тут и весь мир? —сказала мать.— Какое там! Он тянется далеко-далеко, туда, за сад, в поле, но там я отроду не бывала... Ну что, все ли вы теперь тут? — И она встала. — Ах, нет, не все. Самое большое яйцо целёхонько. Да когда же этому будет конец? Я скоро совсем потеряю терпенье.

И она уселась опять.

— Ну, как дела? — спросила старая утка, которая пришла её навестить.

— Да вот, с одним яйцом никак не могу справиться,— сказала молодая утка. — Всё не лопается, зато посмотри- ка на малюток. Просто прелесть! Все, как один, — вылитый отец. А он-то, негодный,даже не навестил меня ни разу.

— А ну-ка, покажи мне яйцо, которое не лопается, — сказала старая утка. — Поверь мне, это индюшечье яйцо. Вот точно так же и меня однажды провели. И хлопот же мне было с этими индюшатами. Я никак не могла заманить их в воду; уж я крякала-крякала — не идут, да и конец. Дай-ка я ещё раз взгляну. Ну, так и есть. Индюшечье. Брось-ка его да ступай, учи других.

— Нет, уж я лучше посижу ещё немного, — сказала молодая утка. — Я столько сидела, что можно и ещё посидеть.

— Ну, и сиди, — сказала старая утка и ушла.

Наконец лопнуло большое яйцо.

- Пип! Пип! - пропищал птенец и вывалился из яйца.

Но какой же он был большой и гадкий! Утка оглядела его.

Утка и гадкий утенок, рисунок
— Ужасно велик! — сказала она. — И совсем не похож на других. Уж не индюшонок ли это в самом деле? Ну, да в воде-то он у меня побывает, хоть бы мне пришлось столкнуть его туда силой.

На другой день погода стояла чудесная, зелёный лопух был залит солнцем. Утка со всей своей семьёй отправилась к канаве. Бултых! — и она очутилась в воде.

- Кряк! Кряк! — позвала она, и утята одни за другим тоже бултыхнулись в воду.

Сначала вода покрыла их с головой, но они сейчас же работали. Даже гадкий серый утёнок не отставал от других.

— Какой же это индюшонок? — сказала утка. — Вон как славно гребёт лапками. И как прямо держится. Нет, это мой собственный сын. Да он вовсе не дурён, как посмотришь на него хорошенько. Ну, живо, живо, за мной. Я сейчас введу вас в общество — мы отправимся на птичий двор. Только держитесь ко мне поближе, чтобы кто-нибудь не наступил на вас, да берегитесь кошек.

Скоро добрались и до птичьего двора. Батюшки, что тут был за шум! Две семьи дрались из-за одной угриной головки, которая в конце концов досталась кошке.

— Так-то всегда бывает на белом свете, — сказала утка и облизнула язычком клюв, и она сама была не прочь отведать угриной головки. — Ну, ну, шевелите лапками, сказала она утятам. — Крякните и поклонитесь вон той старой утке. Она здесь знатнее всех. Она испанской породы и потому такая жирная. Видите, у неё на лапке красный лоскуток? Как красиво! Это высшее отличие, какого только может удостоиться утка. Это значит, что её не хотят потерять — по этому лоскутку её сразу узнают и люди, и животные. Ну, живо! Да не держите лапки вместе. Благовоспитанный утёнок должен выворачивать лапки наружу, как отец и мать. Вот так. Смотрите. Теперь наклоните головки и скажите: кряк!

Они так и сделали. Но другие утки оглядели их и громко заговорили:
— Ну вот, ещё целая орава! Точно без них нас мало было. А один-то какой безобразный! Его уж мы никак не потерпим.

Сейчас же одна утка подлетела и клюнула его в шею.

— Оставьте его, — сказала утка-мать. — Ведь он вам ничего не сделал.

— Положим, но он такой большой и странный, — прошипела злая утка. — Ему и надо задать хорошенько.

— Славные у тебя детки, — сказала старая утка с красным лоскутком на лапке. — Все милы, кроме одного. Этот не удался. Хорошо бы его переделать.

— Это никак невозможно, ваша милость,— ответила утка-мать. — Он не красив, но у него доброе сердце, а плавает он не хуже, смею даже сказать, лучше других. Я думаю, со временем он выровняется и станет меньше. Он слишком долго пролежал в яйце и потому не совсем удался. — И она почесала ему спинку и разгладила перышки. — Кроме того, он селезень, а селезню красота не так уж нужна. Я думаю, что он вырастет сильными и пробьет себе дорогу.



— Остальные утята очень-очень милы, — сказала старая утка. — Ну, будьте же, как дома, а если найдёте угриную головку, можете принести её мне.

Вот утята и стали вести себя, как дома. Только бедного утёнка, который вылупился позже другиx и был такой гадкий задевали решительно все. Его клевали, толкали и дразнили не только утки, но даже и куры.

— Слишком велик, — говорили они. А индейский петух, который родился со шпорами и воображал себя императором, надулся и, словно корабль на всех парусах, подлетел прямо к утёнку, поглядел на него и сердито залопотал; гребешок у него так и налился кровью. Бедный утёнок просто не знал, что ему делать, куда деваться. И надо же ему было уродиться таким гадким, что весь птичий двор смеется над ним.

Птицы гоняют гадкого утенка, рисунок
Так прошёл первый день, а потом стало ещё хуже. Все гнали бедного утёнка, даже братья и сёстры сердито говорили ему: «Хоть бы кошка утащила тебя, несносный урод». А мать прибавляла: «Глаза бы мои тебя не видали». Утки щипали его, куры клевали, а девушка, которая давала птицам корм, отталкивала его ногою. Наконец утёнок не выдержал, перебежал двор и — через изгородь. Маленькие птички испуганно вспорхнули из кустов.

«Они испугались меня — такой я безобразный», — подумал утёнок и пустился с закрытыми глазами дальше, пока не очутился в болоте, где жили дикие утки. Здесь он пролежал всю ночь. Он устал, и ему было очень грустно.

Утром дикие утки поднялись из гнёзд и увидали нового товарища.

— Это что за птица? — спросили они.

Утёнок вертелся и кланялся во все стороны, как умел.

— Ну и гадкий же ты, — сказали дикие утки. — Впрочем, нам до этого нет дела, только не вздумай, пожалуйста, породниться с нами.

Бедняжка! Где уж ему было и думать об этом. Только бы позволили ему посидеть тут в камышах да попить болотной водицы.

Так просидел он в болоте два дня. На третий день туда прилетели два диких гусака. Они только недавно вылупились из яиц и поэтому очень важничали.

— Слушай, дружище! — сказали они. — Ты такой урод, что, право, нравишься нам. Хочешь бродить с нами и быть вольной птицей? Здесь поблизости есть другое болото, там живут премиленькие дикие гусыни-барышни. Они умеют говорить: «рап! рап!» Ты такой урод, что — чего доброго—будешь иметь у них большой успех.

Пиф! паф! — раздалось вдруг над болотом, и оба гусака упали в камыши мёртвыми; вода окрасилась их кровью. Пиф! паф! — раздалось опять, и из камышей поднялась целая стая диких гусей. Пошла пальба. Охотники облегли болото со всех сторон; некоторые из них устроились даже в нависших над болотом ветвях деревьев. Голубой дым облаками окутывал деревья и стлался над водой. По болоту бегали охотничьи собаки: шлёп! шлёп! Камыш и осока качались из стороны в сторону. Бедный утёнок был ни жив ни мёртв от страха. Он только что хотел спрятать голову под крылышко, как вдруг прямо перед ним очутилась охотничья собака с высунутым языком и сверкающими злыми глазами. Она приблизила к утёнку свою пасть, оскалила острые зубы и — шлёп! шлёп! — побежала дальше.
«Не тронула, — подумал утёнок и перевёл дух. — Видно, я такой безобразный, что даже собаке противно съесть меня».

И он притаился в камышах; над головою его то и дело свистела дробь, раздавались выстрелы.

Пальба стихла только к вечеру, но утёнок ещё боялся пошевельнуться. Прошло несколько часов. Наконец он осмелился встать, осторожно огляделся и пустился бежать дальше по полям и лугам. Дул такой сильный ветер, что утёнок еле-еле мог двигаться.

К ночи он добежал до бедной избушки. Избушка до того обветшала, что готова была упасть, да не знала, на какой бок, потому и держалась. Ветер так и подхватывал утёнка — приходилось упираться в землю хвостом.

К счастью, он заметил, что дверь избушки соскочила с одной петли и висит так криво, что можно свободно проскользнуть через эту щель в избушку. Так он и сделал.

Утенок пришел в дом к старушке, рисунок
В избушке жила старуха со своим котом и курицей. Кота она звала «сыночком»; он умел выгибать спину, мурлыкать н даже испускать искры, но для этого надо было погладить его против шерсти. У курицы были маленькие, коротенькие ножки, и потому её так и прозвали «коротконожкой»; она прилежно несла яйца, и старушка любила её, как дочку.

Утром чужого утёнка заметили; кот начал мурлыкать, а курица клохтать.

— Что там? — спросила старушка, осмотрелась кругом и заметила утёнка, но по слепоте своей приняла его за жирную утку, которая отбилась от дома.

— Вот так находка, — сказала старушка. — Теперь у меня будут утиные яйца, если только это не селезень. Ну, да увидим, испытаем.